Последнее время я всё свободное время проводил в парке отдыха, что находился недалеко от моей квартиры. Нравилось сидеть на лавочке в водовороте жизни. Нравилось просто смотреть, как вокруг течёт жизнь. Каждая прогулка всегда начиналась одной и той же мыслью – ну что, пойдём посмотрим какую-нибудь театральную постановку.
Сами люди почему-то меня абсолютно не интересовали. Для меня они были только актёрами. Кто они такие, взгляды, убеждения, их внутреннее содержание не затрагивало меня. Мой интерес был направлен только на то, что актёры прямо сейчас делают, как себя ведут друг с другом. Особенно интриговали сюжеты со звуком, когда удавалось слышать всё, что говорили мои актёры. В основном такие сюжеты хорошо игрались детьми. Дети никогда не зацикливаются на идее о том, что за ними кто-то наблюдает, поэтому место в “театре” в этом случае я занимал в партере, в непосредственном центре детского действия.
Если действия разворачивались во взрослой среде, здесь был вынужден занимать место в “театре” на балконе, подальше от сцен. Было только одно неудобство. Звук для меня был частично приглушён или не разборчив. Свободные места в партере всегда есть, но я близко к сцене старался не находится. Здесь важно главное отличие игры актёров в театральном спектакле от игры взрослых актёров в спектакле жизни парка отдыха. Театральным актёрам обязательно нужно внимание зрителя. Без него рушится сама концепция театрального действа. А с взрослыми актёрами спектакля жизни парка отдыха всё в точности на оборот. Никому не нравится, когда за ними кто-то пристально наблюдает. Сторонний пристальный, пронзительный взгляд раздражает любого взрослого человека. ЭГО человека готово на всё, чтобы, как минимум, не знать, что за ним кто-то наблюдает. Согласитесь – никому не нравится, когда кто-то трахает Эго.
Это обстоятельство и игра взрослых актёров стала мобилизовать все мои чувства для ясного понимания происходящего. Находясь вдалеке, постоянно приходилось напрягать всё своё внимание и восприятие. Казалось, что в это время внешний мой мир переставал существовать для меня. Просмотр театральных сцен превратился в практику ритмических возвратно-поступательных движений внимания и восприятия между мной и актёрами сцен. Концентрический луч сосредоточенного внимания/восприятия скользил по внешним формам актёров, окутывая их как коконы и протыкая насквозь.
Восприятие стало разжигать различные мои чувства и неожиданно расцвело новыми знаниями. Находясь в зоне прямой видимости от актёра, на которого был направлен концентрированный луч внимания, мне стало казаться, что я стал галлюцинировать слухом актёра. Со временем слуховые галлюцинации превратились в новые звуковые ощущения чужого мира актёра. Для меня мой мир звуков расширялся новыми территориями, в которых я становился безучастным свидетелем. Становился сторонним наблюдателем чужого мира звука.
Эти знания интриговали новыми свершениями. Если получилось со слухом, то почему это не может повторится, например, со зрением, или тинктурой, спрашивал я себя.
Со временем я научился наблюдать за всем, что отражалось в чувствах актёра. Я наблюдал за тем, что моментно слышит, видит, чувствует, осязает актёр. Это стало подобно игре в шпиона, только с одним исключением. Полученная разведывательная информация не передавалась для анализа в выше стоящие структуры разведки, а немедленно и безвозвратно уничтожалась самим шпионом, т.е. мной.
Ежедневно, на прогулках, мой мир стал прирастать областями чужих миров, по которым мне всё больше и больше нравилось скользить безучастно. Сторонняя игра чужих чувств не воспаляла мой ум. Не заставляла ритмично работать собственное сознание над решением чужих проблем, которые рождались чужой игрой чувств. Яркий свет не резал мне глаза, осязание не причиняло боли, запахи не раздражали. Я как бы скользил по чужому миру сторонним безучастным наблюдателем.
Мне нравилось всё свободное время проводить в парке отдыха за таким занятием. Нравилось смотреть театральные постановки, как говорит продвинутая молодёжь – с собственным интерактивным участием там, где меня нет, там, где я был в безопасности.
Мир актёра и мой мир, это всегда два разных мира. Например, я не знаю иностранных языков. Подключаясь к актёру иностранцу – я слышу речь, но не понимаю её. Или маленький ребёнок видит в первый раз в жизни что-то известное. У ребёнка смятение. Ему нужно сначала подойти, потрогать это, услышать от матери набор слов, чтобы потом самому это повторить. А для меня это было очевидно.
Безучастное наблюдение чужих миров радовало меня до тех пор, пока в моё сознание не начали проникать мысли актёров, т.е. их осознание собственных миров. Мне стало казаться, что оба наших мира стали сливаться в один общий запутанный клубок. Стал путать собственное сознание с сознанием актёра. От воспринятого, мой ум воспалялся и пытался решать чужие проблемы, ощущал чужую боль, как свою, переживал чужое, как своё. Это стало походить на бездну мыслеворота, из которого каждый раз всё тяжелее и тяжелее было самому выплыть. Со своим миром грёз, страданий, переживаний я пока ещё справляюсь, а вот взвалить на себя новые чужие страдания, переживания, грёзы было уже невыносимо. Сидя на лавочке и быть разбуженным любым внешним раздражителем от глубокого сна — так выглядел финал такого спектакля со стороны. Самому вырваться из таких мыслеворотов миров не было возможности.
Инстинкт самосохранения заставил полностью прекратить просмотры таких театральных постановок. Игры с осознанием чужих миров были закончены.
Неожиданно для себя обнаружил, что животные идеально подходят для новых театральных премьер. Их органы чувств и моё осознавание происходящего не вступает в противоречия. Я мог с удовольствием наслаждаться полётом птиц в зоне моего внимания, т.е. непосредственно участвовать в полёте. Видеть, чувствовать их мир. Переживать ощущения полёта в реальности до последнего дуновения налетающего ветерка, до последней перегрузки, как говорят лётчики.
Рядом с парком находилась старая телевизионная вышка. Телевышка была любимым местом тусовки местных голубей, которые ежедневно, на самой верхней площадке обслуживания коротали время. Ждали, пока кто-то из детишек не начнёт разбрасывать крошки хлеба.
Воздухоплавание стало любимым моим занятием. Однажды, воспринимая мир одного голубя, который сидел на самой верхней площадке обслуживания телевизионной башни, я ощутил его лапками что-то приятно успокаивающе. Он стоял на чём-то маленьком и таинственном для меня. От этой тайны исходило что-то манящее. Это точно был не металлический пол, мелькнуло у меня в голове, но что? Тут он наклонил голову и я, его зрением, увидел голубоватый речной маленький камушек, на котором он стоял, обхватывая его со всех сторон, как жонглёр в цирке на канате. Голубь позволял мне своим осязанием видеть тайну камня, свидетельствовать всё, что происходило с ним и вокруг него. Можно сказать, что моё осязание стало видеть, зрение стало слышать, слух стал обонять и т.п.
Осязание зажгло все мои чувства. Я оказался в эпицентре жизни камня и мог видеть, что свидетельствовал он собой. Первый вопрос который возник у меня – как ты здесь оказался? Мгновенно я увидел следующее. Осень, 102 года назад. Вместо парка, где я сижу на лавочке находится строительная площадка телевизионной башни. Вижу. Как на меня наступает сапог строителя. Я с грязью приклеиваюсь к нему и поднимаюсь на самую верхнюю площадку обслуживания. Отвалившись сапог пинает меня в угол. Тут на земле рядом со мной кто-то высыпал хлеб, как тот час вся стая голубей ринулась вниз за кормом.
Мгновенно тайна камня выкинула меня обратно в мой мир. Я сижу в парке на лавочке у старой заброшенной телевизионной вышки и больше ничего не хочу, только вернуться обратно.
Заворожённый увиденным, быстро пошёл домой. Тайна камня стучала в моей голове, не давала покоя. Ни о чём другом я не мог думать. Зайдя домой, и даже не раздеваясь, я лёг на кровать.
Я стал камнем.
Так мы и лежим в вечности вместе. И никто уже не может нас разлучить. Что станет или стало с моим телом – я не знаю. Да уже и знать не хочу.